Картинки из квадратов \ Уголок Томаса Манна \ Еще книги \ Тетушка Хулия и писака \

Часть 4. Литума ©

 
Ночь в Кальяо — влажная и темная, как волчья пасть. Сержант Литума поднял ворот плаща, потер руки и приготовился исполнять свой долг.
Это был человек в расцвете сил — ему было пятьдесят, уважаемый всей полицией: не ропща он нес службу в самых опасных местах и лихо сражался с преступностью, о чем свидетельствовали шрамы на его теле.
Тюрьмы Перу кишели злоумышленниками, руки которых он сковал наручниками. Его приводили в качестве примера в приказах, отмечали в официальных речах, дважды он был награжден, но все эти заслуги и слава не повлияли на его скромность, столь же великую, как и его храбрость и честность.
Вот уже год Литума служил в четвертом полицейском комиссариате Кальяо и вот уже три месяца выполнял самую трудную обязанность, каковой судьба может наградить сержанта, несущего службу в порту: ночные дежурства.
Далекие колокола на церкви божьей матери Кармен де ла Легуа пробили полночь, и пунктуальный, как всегда, сержант Литума — широкий лоб, орлиный нос, пронизывающий взгляд, сама исполнительность и предупредительность — отправился в путь. За его спиной, как слабый огонек во мраке, осталось старое деревянное строение четвертого полицейского комиссариата.
Сержант представил себе: лейтенант Хаиме Конча, естественно, листает комиксы про Утенка Дональда, полицейские Сопливый Камачо и Яблочко Аревало, наверное, балуются свежесваренным кофе с сахаром, а единственный арестованный за день — вор-карманник, пойманный на месте преступления в автобусе на маршруте Чукуито — Ла Парада и хорошо отлупцованный полдюжиной разъяренных пассажиров, — скорее всего спит, скорчившись на полу камеры.

Сержант начал свой обход с кварталов Нового Порта, где нес службу Курносый Сольдевилья, изрядный лодырь, но вдохновенный исполнитель тондерос.
Новый Порт наводил ужас на всех полицейских и детективов Кальяо, потому что из проживавших в его лабиринтах обитателей — хижины здесь были сооружены из досок, консервных банок, обрезков оцинкованного железа и сухого навоза — лишь самая незначительная часть зарабатывала на хлеб, рыбача или разгружая суда в порту.
Большинство же были бродяги, воры, пьяницы, жулики и педерасты (не говоря уже о бесчисленных проститутках), которые по любому поводу вытаскивали ножи или палили друг в друга из пистолетов. Камни этого квартала, где не было ни воды, ни канализации, ни света, ни мостовых, не раз орошались кровью служителей закона.
Но нынешняя ночь была на удивление мирной. Спотыкаясь о невидимые кочки, морщась от бьющего в нос зловония, исходившего от экскрементов и пищевых отбросов, сержант Литума обходил залитые мочой уголки квартала в поисках Курносого и думал: "Холод рано уложил сегодня ночных бродяг".
Стояла середина августа, зима была в разгаре: густой туман скрадывал и размывал очертания предметов, мелкий, но упорный дождик пропитывал влагой воздух, и ночь становилась грустной и неприветливой.
Куда же запропастился Курносый Сольдевилья? Этот лентяй, испугавшись холода и бандитов, наверное, отправился в поисках тепла и глотка писко в таверны на авениде Уаскар. "Нет, пожалуй, не осмелится, — подумал сержант Литума. — Он знает, что я обхожу посты и, если его не будет на месте, ему влетит".
Он нашел Курносого у фонарного столба на углу, ближе к бойням и складам. Полицейский яростно тер руки, лицо его было обмотано каким-то фантастическим шарфом, из-под которого выглядывали одни глаза. Заметив человека, Курносый дернулся и поднес руку к кобуре, но, узнав начальство, щелкнул каблуками.
— Вы испугали меня, мой сержант, — сказал он, смеясь. — В темноте показались мне приведением.
— Какое еще привидение… что ты мелешь, — протянул ему руку Литума. — Просто принял меня за ворюгу.
— Слава богу, ворюги в такой холод не шляются, — снова потер руки Курносый. — Единственные психи, которых в такую слякоть носит по улицам, это вы да я. И еще вон те.
Он показал на бойни, и сержант, напрягая зрение, различил на краю крыши с полдюжины стервятников, которые сидели рядком, запрятав голову под крыло.
"Оголодали, — подумал Литума. — Замерзнут, но будут сидеть, если учуяли мертвечину". Курносый Сольдевилья расписался в акте обхода при слабом свете фонаря изгрызенным карандашиком, терявшимся в его пальцах. Никаких новостей: ни преступлений, ни происшествий, ни пьянок.
— Тихая ночь, мой сержант, — сказал Курносый, провожая Литуму несколько кварталов в направлении авениды Манко Капака. — Надеюсь, и дальше так пойдет, пока не появится смена. А потом пусть все катится к чертям собачьим.
Он засмеялся, будто сказал нечто очень остроумное, и сержант Литума подумал: "Вот как мыслят некоторые полицейские!" И не ошибся, ибо Курносый Сольдевилья тут же добавил уже вполне серьезно:
— Я ведь не то, что вы, мой сержант. Не нравится мне все это. Я ношу форму только ради хлеба.
— Ты не носил бы ее, будь это в моей власти, — проворчал сержант. — Я держал бы на службе лишь тех, кто верит в наше дело.
— Кто бы остался тогда в полиции… — возразил Курносый.
— Уж лучше быть одному, чем в плохой компании, — засмеялся сержант.
Они шли в темноте по пустырю, окружавшему факторию Гуадалупе, где охотники за собаками постоянно разбивали камнями лампочки на столбах. Вдалеке был слышен гул моря и время от времени — шум мотора такси, пересекавшего авениду Аргентины.
— Вам бы хотелось, чтобы все мы были героями, — вдруг проговорил полицейский. — Чтобы мы из кожи лезли, защищая этот мусор, — он показал в сторону Кальяо, в сторну Лимы и на все вокруг. — Разве нас отблагодарят? Разве нас кто-нибудь уважает? Не слышали, что кричат нам вслед? Народ презирает нас, мой сержант.
— Здесь мы прощаемся, — сказал Литума у авениды Манко Капака. — Не выходи из своей зоны. И не злись. Ждешь не дождешься, чтобы удрать, а когда тебя выгонят, будешь выть как пес. Именно так и случилось с Пухлявым Антесаной. Потом приходил к нам в комиссариат и со слезами на глазах ныл: "Семью я потерял…"
Сержант услышал, как за его спиной Курносый пробурчал: — Семья без женщины, какая это семья?

Возможно, Курносый прав, думал сержант Литума, шагая в полночь по пустынной авениде. Действительно, народ не любит полицейских и вспоминает о них, только когда испытывает страх.
Ну и что же? Он старался не для того, чтобы люди уважали или любили его. "Народ я ни в грош не ставлю", — думал он.
Тогда почему же он относился к своей полицейской службе иначе, чем его товарищи, которые не гробили себя на работе и пользовались любым случаем, чтобы отлынивать от дел или заработать несколько грязных солей, едва отвернется начальство? Почему это так, а, Литума?
"Потому что тебе тут нравится, — опять подумал он. — Другим нравится футбол или бега, а тебе — твоя работа. Вот почему".
Ему пришло в голову, что если какой-нибудь футбольный болельщик спросит его однажды: "Ты за кого, Литума, за "Спорт бойз" или за "Чалако"?" — он ответит: "Я болельщик национальной полиции".

Он шел, посмеиваясь, сквозь туман, сквозь ночь, сквозь дождь, довольный своим остроумием, и в этот момент расслышал шум.
Сержант рванулся было, схватился за кобуру, потом замер. Шум был настолько неожиданным, что он почти испугался.
"Только почти, — подумал Литума, — ведь ты никогда не испытывал и не испытаешь страха, Литума, даже не знаешь, с чем его едят, этот самый страх".
Слева от него простирался пустырь, справа — громада первого склада морского вокзала. Оттуда-то и донесся грохот ящиков и бочек, которые, падая, увлекали за собой целую гору других ящиков и бочек.
Потом опять все стихло, и только слышались издалека рокот моря и свист ветра, ударявшего по крышам и путавшегося в проводах.
"Кот погнался за крысой, опрокинул ящик, другой, вот и обвал", — подумал сержант и представил себе несчастного кота, распростертого среди крыс, раздавленного грудой мешков и бочек.
Он уже находился в районе, где нес службу Початок Роман. Естественно, Початка на месте не оказалось.
Литума прекрасно знал, что полицейский находится на другом конце своего квартала — где-нибудь в "Happy Land" или "Blue Star", в любом другом баре или борделе для моряков в глубине узенькой улочки, которую острые на язык жители называли "Улицей Сифилитиков".
Определенно он там, потягивает пивцо за деревянной стойкой.
Направляясь к притонам, Литума мысленно представил себе выражение ужаса на лице Романа, когда он, Литума, появится у него за спиной: "Так. Употребление спиртных напитков во время несения службы. Конец тебе, Початок"…
Он прошел еще метров двести и резко остановился. Повернул голову. Там, во мраке, едва освещенная лампочкой, чудом уцелевшей после полчищ охотников за собаками, с трудом угадывалась стена склада.
"Нет, это не кот, — подумал сержант, — и не крыса. Это — вор". Сердце забилось от волнения, и он ощутил, как лоб и руки его вспотели. Да, это вор, вор! Простояв неподвижно несколько секунд, он захотел повернуть назад.
Сержант знал себя: подобные порывы обуревали его не раз. Вынув пистолет из кобуры, он снял его с предохранителя и взял в левую руку фонарь. Легкими прыжками прокрался назад, чувствуя, как рвется наружу сердце. Да, так и есть: вор!
У склада он, задыхаясь, остановился. Не поискать ли Курносого или Початка? Он покачал головой: нет, ему никто не нужен, хватит — и даже с лихвой — его одного. Если вор не один, тем хуже для них и лучше для него.
Он прислушался, прижавшись лицом к деревянной стене, — полная тишина. Только вдалеке слышны море и шум редких автомобилей. "Какой там вор, что его… — подумал сержант. — Померещилось. Кот и крыса".
Озноб прошел, теперь он ощущал тепло и усталость. Он обошел склад в поисках двери. Найдя ее, убедился при свете фонаря: замок в полной сохранности.
Он собирался было идти, ворча про себя: "Ну и свалял же ты дурака, Литума, не тот уж у тебя нюх, как прежде", когда машинально осветил стену и в желтоватом свете фонаря перед ним возникло отверстие.
Оно было в нескольких метрах от двери, дыру проделали грубо — доски то ли разрубили топором, то ли вышибли ногами. Дыра была достаточно велика, чтобы в нее мог пролезть на четвереньках взрослый человек.

Сержант почувствовал, как сердце его заколотилось словно безумное. Он потушил фонарь, еще раз проверил пистолет — снят ли предохранитель — и осмотрелся: кругом темнота, лишь где-то вдали спичечными огоньками мелькали огни авениды Уаскар.
Он вдохнул воздух полной грудью и со всей силой, на которую был способен, проревел: — Капрал, окружай своими людьми склад! Если кто попытается бежать, стреляй без предупреждения! Живее, ребята! — Для вящей убедительности сержант пробежал сначала в одну, потом в другую сторону, громко топая.
Потом он приник к деревянной перегородке и снова заорал во всю мочь: — Эй вы, сдавайтесь! Вы окружены! Выходите по одному через эту дыру! Даю тридцать секунд на добровольную сдачу!
Он услыхал эхо от своих выкриков, затерявшееся в ночи, а потом — снова море и лай собак. Он отсчитал, и даже не тридцать, шестьдесят секунд. "Шута горохового из тебя делают, Литума!" — подумал он, чувствуя, как в нем закипает ярость.
— Открой глаза, ребята! - прокричал он опять. — По первому знаку пали в них, капрал!
И, решительно встав на четвереньки, ловко, несмотря на свои годы и тяжелую форму, полез в дыру. Внутри он быстро выпрямился, на цыпочках отбежал в сторону и прижался спиной к стене.
Он ничего не видел, но не хотел зажигать фонарь. Не слышно было ни малейшего шороха, однако в нем крепла уверенность: здесь кто-то сидит, так же как и он, скорчившись в темноте, и прислушивается, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.
Вдруг ему показалось, что он уловил прерывистое дыхание. Сержант держал палец на спусковом крючке, а пистолет — на уровне груди. Сосчитав до трех, он зажег фонарь.
Раздавшийся крик застал его врасплох; от неожиданности он выронил фонарь, и тот покатился по полу, освещая ящики, мешки — похоже, с хлопком, — бочки, древесину, и вдруг высветил (мимолетно, неправдоподобно) фигуру негра; голый и скрюченный, тот пытался руками прикрыть лицо и в то же время сквозь щели меж пальцами огромными, испуганными глазами уставился на фонарь, будто единственную опасность для него представлял именно свет.
— Не двигайся, пристрелю! Тихо, не то сдохнешь, черномазый! — прорычал Литума так громко, что у него даже в глотке засвербило. В то же время, присев на корточки, он шарил руками, пытаясь достать фонарь. Потом с величайшим удовлетворением добавил: — Попался, черный! Влип, черномазый!
Он почти оглушил себя собственным голосом. Теперь он добрался до фонаря, и луч света запрыгал в поисках негра. Но тот и не думал бежать: он сидел на месте, и Литума изумился, не поверив тому, что увидел.

Нет, это была не игра воображения, не сон. Негр был совершенно гол, в чем мать родила: ни ботинок, ни трусов, ни майки — ничегошеньки на нем не было. Но, видимо, он не испытывал от этого никакого смущения, вроде не сознавая, что гол, потому что даже не прикрыл срам рукой.
Негр по-прежнему сидел пригнувшись, половина лица его была закрыта растопыренными пальцами, он не двигался, будто загипнотизированный круглым глазом фонаря, излучавшим свет.
— Руки на затылок, черномазый! — приказал сержант, стоя на месте. — И веди себя смирно, если не хочешь заполучить свинец. Ты арестован за попытку вторгнуться в частные владения, а также за прогулки нагишом по столице.
Обратившись в слух — не выдаст ли шорох соучастника, прячущегося в темноте, — сержант в то же время размышлял: "Нет, это не вор. Это идиот". И не только потому, что негр совершенно голый в самый разгар зимы; сержант понял это по крику, который тот издал, будучи обнаруженным.
"Нормальный человек так кричать не может", — продолжал рассуждать сержант. Звук был уж очень странный, нечто среднее между воем, мычанием, хохотом и лаем. Он рвался вроде не из горла, а откуда-то из нутра, из сердца, из души.
— Сказано тебе: руки на затылок, сукин сын! — прокричал Литума, делая шаг к человеку.
Тот не послушался — и не шевельнулся. Он был очень черен и худ, даже в темноте сержант различил ребра, обтянутые кожей, и две палки вместо ног; в то же время огромное брюхо буквально свисало ему на ноги, и Литуме вспомнились рахитичные дети в нищих кварталах, с животами, раздутыми от паразитов.
Негр сидел все так же тихо, закрыв лицо руками, сержант сделал еще два шага к нему в полной уверенности, что он вот-вот бросится бежать. "Сумасшедшие не боятся пистолетов", — подумал сержант и снова шагнул вперед. Их разделяло лишь несколько метров, только теперь сержант различил шрамы, покрывавшие плечи, руки и спину негра.
"Это после "посвящения в мужчины" или в честь ихних дьяволов", — подумал Литума. А может, следы болезни? Ран, ожогов? Он проговорил очень тихо, чтобы не испугать злоумышленника:
— Спокойно, негр. Подними руки на затылок и двигайся к дырке, через которую влез сюда. Будешь вести себя хорошо, напою тебя кофе в участке. Ты, наверное, подыхаешь с голоду, да в такую непогоду, и совсем голый.
Он собрался шагнуть поближе к негру, вдруг тот рывком отвел руки от лица и… Литума застыл от ужаса, обнаружив под копной свалявшихся, как войлок, волос вылезшие из орбит, испуганные глаза, страшные шрамы и огромную щель рта, из которой торчал единственный — длинный и острый — зуб.
Негр вновь издал непонятный, нечеловеческий вопль, глянул по сторонам; он весь дрожал, дергался, метался, словно животное, ищущее, куда бы укрыться от погони.
В конце концов он углядел путь к спасению, но вовсе не тот, какой следовало: этот путь преграждал своим телом сержант Литума. Негр не бросился на сержанта, а просто пытался пробежать сквозь него.
Это было так неожиданно, что Литума не успел остановить негра и почувствовал, как тот ударился о его грудь. Но сержант сдержал себя, у него не дернулся палец, и выстрела не последовало. Негр, ударившись, захрипел; Литума дал ему пинка и увидел, как тот валится, будто тряпичная кукла, наземь. Он пнул его еще раз ногой, чтобы негр утихомирился.
— Вставай! — приказал сержант. — Мало того, что ты — псих, ты еще и болван. Как же от тебя воняет!
От негра несло чем-то неопределенным: мочой, серой, кошками. Он повернулся и, лежа на спине, с ужасом взирал на сержанта.
— Откуда же ты взялся? — пробормотал Литума. Он приблизил фонарь и в полной растерянности стал рассматривать лицо, иссеченное прямыми линиями шрамов — сеть рубцов, протянувшуюся по щекам, носу, лбу, подбородку и терявшуюся где-то на шее.
Как могло разгуливать по улицам Кальяо это страшилище, да еще с неприкрытым срамом, и никто не сообщил ему, Литуме, об этом?
— Поднимайся, или я тебе снова врежу, — пообещал Литума. — Псих ты или нет, мне надоело с тобой возиться.
Странное существо не шевельнулось. Оно опять стало издавать какие-то звуки, урчание, клекот, посвистывание, нечто схожее скорее с языком птиц, насекомых, животных, чем с человеческой речью. С бесконечным ужасом негр по-прежнему глядел на фонарь.
— Вставай, не бойся, — сказал сержант и взял негра за плечо. Тот не сопротивлялся, но и не сделал никакого усилия, чтобы встать на ноги. "Ну и тощий же, — подумал Литума, почти развеселившись от непрерывного мяуканья, воркованья и посвистывания своего пленника. — И как же ты меня боишься!"
Он заставил негра подняться и даже не поверил, что человек может так мало весить.
Сержант едва толкнул его к двери, и тот, будто пролетел вперед, упал. Но на этот раз он встал сам — с большим трудом, опираясь на бочку с маслом.
— Ты болен? — спросил сержант. — Ты даже идти-то не можешь, черный. Откуда, черт тебя дери, могло явиться такое пугало, как ты?
Он потянул его к дыре, заставив согнуться, вылезти на улицу, и поставил перед собой. Негр продолжал без единой паузы издавать те же странные звуки, словно во рту у него была железка и он пытался выплюнуть ее.
"Да, — подумал сержант, — все-таки это псих". Дождь прекратился, но зато ветер мел улицы, свистел и завывал вокруг с новой силой.
Литума, подталкивая негра, чтобы тот поторапливался, направился к участку. Несмотря на плащ, его прохватывал холод.
— Ты, кум, совсем замерз, — проговорил он. — Голый, в такой час да в такое время года! Чудо будет, если ты не схватишь воспаление легких.
У негра стучали зубы, он шел, скрестив свои длинные и костлявые руки на груди, иногда потирая ими бока; холод, похоже, сильнее всего обжигал ему бедра.
Он все продолжал ворковать, мычать и каркать, но теперь уже себе под нос и поспешно поворачивался туда, куда направлял его сержант.
Они не встретили на улице ни автомобилей, ни собак, ни пьяных.
Когда они подошли к комиссариату (мягко светящийся огонек в окнах обрадовал Литуму, как берег — тонущего), глухие колокола церкви божьей матери Кармен де ла Легуа пробили два часа ночи.

При виде сержанта и голого негра молодой и подтянутый лейтенант Хаиме Конча выронил из рук комиксы об Утенке Дональде (уже четвертая книжонка об этом персонаже, прочитанная им за ночь, не считая еще трех о Супермене и двух о Мандрейке), разинул от удивления рот, едва не вывихнув челюсть.
Полицейские Камачо и Аревало, затеявшие партийку в шашки, тоже вытаращили глаза.
— Откуда ты приволок такое огородное чучело? — произнес наконец лейтенант.
— Это человек, животное или вещь? — спросил Яблочко Аревало, вставая и принюхиваясь к негру.
Последний, переступив порог комиссариата, молча вертел головой по сторонам с ужасом на лице, будто впервые в жизни видел электрический свет, пишущие машинки и полицейских.
Однако, заметив, что к нему направляется Яблочко, негр вновь издал леденящий душу крик (Литума заметил, что лейтенант Конча от потрясения чуть не свалился на пол вместе со стулом и что Сопливый смешал в этот миг на доске шашки) и опять попытался вырваться на улицу.
Сержант удержал негра, тряхнув за плечо: "Спокойно, черномазый, не пугайся".
— Я нашел его на новом складе приморского вокзала, мой лейтенант, — доложил Литума. — Он проник внутрь, вышибив доски. Прикажите составить протокол о грабеже, либо о нарушении закона о частной собственности, либо об антиобщественном поведении, а может, и по всем трем пунктам сразу?
Негр стоял согнувшись, в то время как лейтенант, Камачо и Аревало изучали его с головы до ног.
— Эти шрамы не от оспы, мой лейтенант, — проговорил Яблочко, указывая на следы на лице и теле задержанного. — Они сделаны ножом, хоть это и может показаться невероятным.
— В жизни не видел более тощего парня, — сказал Сопливый, разглядывая ребра голого. — И более уродливого. Господи, что за грива! И что за лапы!
— Удовлетвори наше любопытство, — сказал лейтенант, — расскажи-ка нам о своей жизни, негритенок.
Сержант Литума снял кепи и расстегнул плащ. Он уже сидел за пишущей машинкой и сочинял протокол. Отсюда и крикнул:
— Он не умеет говорить, мой лейтенант. Он только издает непонятные звуки.
— Ты из тех, кто придуривается? — поинтересовался лейтенант. — Знаешь, мы уже старики, нас не проведешь. Выкладывай, кто ты такой, откуда прибыл, кто твоя мать?
— Или мы вернем тебе речь, дав разок по соплям, — добавил Яблочко. — Запоешь, черномазый, канареечкой!
— Если эти полосы сделаны лезвием, то его резанули не меньше тысячи раз, — удивился Сопливый, продолжая разглядывать шрамы, испещрявшие кожу негра. — Как можно так изрисовать человека?
— Он помирает от холода, — сказал Яблочко, — вон зубы щелкают, как мараки у музыканта.
— Коренные, — уточнил Сопливый, изучая негра, будто муравья. — Разве не видишь, что из передних у него всего один зуб, точно бивень у слона. Дьявольщина! Ну и тип! Будто из кошмарного сна.
— Я так полагаю, он рехнулся, — сказал Литума, не открывая глаз от своей писанины. — Разгуливать в этаком виде, да еще по холодине, нормальный человек не станет, верно, мой лейтенант?

В тот же момент какой-то грохот заставил его поднять голову: негра будто током ударило — от толкнул лейтенанта и стрелой метнулся между Камачо и Аревало.
Однако он бросился не на улицу, а к столику с шашками. Литума увидел, как он устремился к надкусанному бутерброду, схватил его и проглотил, как животное, единым махом, чуть не подавившись.
Когда Аревало и Камачо подбежали к нему и съездили раза два по физиономии, негр жадно приканчивал остатки второго бутерброда.
— Не бейте его, ребята, — сказал сержант. — Лучше дайте ему кофе, проявите милосердие.
— Здесь не благотворительное заведение, — проговорил лейтенант, — черт знает, что мне делать с этим типом.
Он опять уставился на негра, который, проглотив бутерброды и безропотно перенеся тычки от Сопливого и Яблочка, теперь смирно лежал на полу и тихо дышал. В конце концов лейтенант сжалился и проворчал:
— Ладно, дайте ему немного кофе и отправьте в подвал.
Сопливый протянул негру полкружки кофе из термоса. Негр пил медленно, закрыв глаза, а потом до блеска вылизал алюминиевую кружку, чтоб не пропало ни капли напитка. Затем спокойно дал отвести себя в подвал.
Литума перечитал протокол: попытка грабежа, покушение на частную собственность, аморальное поведение. Лейтенант Хаиме Конча вновь уселся за стол, взгляд его что-то искал.
— Знаю, знаю, на кого он похож, — радостно засмеялся он, показывая Литуме ворох разноцветных журнальчиков. — Он похож на негров из историй о Тарзане, на африканских чернокожих.
Камачо и Аревало вернулись к своей партии в шашки, Литума надвинул кепи и застегнул плащ. Выходя из помещения, он услышал вопли карманника, который, проснувшись, отбивался от соседа по подвалу:
— Помогите! На помощь! Он меня изуродует!
— Заткнись, а то мы сами тебя изуродуем, — успокоил его лейтенант. — Дай мне спокойно почитать рассказики.

С улицы Литума увидел, что негр улегся на полу, совершенно равнодушный к крикам жулика, худенького паренька, который никак не мог прийти в себя.
"Да, проснуться и увидеть рядом с собой такого бяку!" — посмеялся Литума, вновь раздвигая своей массивной фигурой туман, ветер и темному.
Засунув руки в карманы, подняв воротник и лацканы плаща, нагнув голову, он продолжал не торопясь свой обход.
Вначале он побывал на "Улице Сифилитиков", где обнаружил Початка Романа, устроившегося у стойки притона "Happy Land" и обменивавшегося шутками со Стонущей Голубкой — старым педерастом с крашеными волосами и вставными зубами, который заменял бармена.
Сержант отметил в своем докладе: полицейский Роман "употреблял спиртные напитки в служебное время", хотя прекрасно знал, что лейтенант Конча, человек, относившийся с пониманием как к собственным, так и к чужим слабостям, не обратит на его замечание никакого внимания.
Потом сержант повернулся спиной к морю и направился по авениде Саэнс Пенья, мертвой в этот час, точно кладбище. Настоящим чудом было бы найти полицейского Умберто Киспе, который отвечал за рынок.
Лавки были закрыты, бродяг было меньше обычного, да и те спали, свернувшись на кипах мешков и газет, под лестницами или грузовиками.
После нескольких безуспешных кругов и многочисленных свистков Литума нашел Киспе на углу улиц Колон и Кочране, где тот помогал таксисту: только что двое уголовников тюкнули его по черепу, пытаясь ограбить.
Сержант и полицейский отвезли таксиста в пункт скорой помощи, чтобы его там привели в чувство. Потом они съели по тарелке супа из рыбьих голов на первом открывшемся лотке — он принадлежал донье Гуальберте, торговке свежей рыбой.

Патрульная машина подобрала Литуму у авениды Саэнс Пенья и довезла до Форта Короля Филиппа, у стен которого дежурил Ручонка Родригес, любимчик полицейского комиссариата.
Литума застал подчиненного за игрой в классики. В полном одиночестве, в темноте, Родригес, сохраняя серьезное выражение лица, перескакивал из одного класса на другой то на одной ноге, то на обеих. Увидев сержанта, он вытянулся.
— Такие упражнения помогают разогреться, — показал он на линии, выведенные мелом на земле. — А вы не играли в классики, когда были маленьким, мой сержант?
— Нет, я чаще заводил волчок и запускал змеев, — ответил Литума.
Ручонка Родригес рассказал сержанту об инциденте, развеселившем его на дежурстве. Около полуночи он обходил улицу Пас Сальдан, когда увидел какого-то типа, взбиравшегося по стене к окну.
Полицейский приказал ему остановиться и вытащил пистолет, но мужчина вдруг разревелся и стал клясться, что он вовсе не жулик, а муж своей жены и что она просила его именно так — в темноте и через окно — проникать в дом.
"Но почему же не через дверь, как все люди?" "Потому что жена малость тронутая, — хныкал супруг, — понимаете, если я забираюсь к ней как вор, она бывает такой нежной. А если не сделаю, как она прикажет, даже поцелуя от нее не добьешься, господин полицейский!"
— Просто этот тип понял, что ты еще молокосос, и посмеялся над тобой, — улыбнулся Литума.
— Да нет, святая правда! — настаивал Ручонка. — Я постучал в дверь, мы оба вошли, и сеньора — она негритянка и стерва, видимо, изрядная — заявила, что все это истина и что они с мужем имеют полное право поиграть в жуликов. Чего только не насмотришься на этой службе, верно, мой сержант?
— Это уж точно, парень, — согласился Литума, подумав о негре.
— С такой бабенкой не соскучишься, мой сержант, — облизнулся Ручонка.
Он проводил Литуму до авениды Буэнос-Айрес, где они и распрощались.

Пока сержант шел к границе с районом Бельявиста — по улице Вихиль, потом по площади Гвардии Кальяо, и здесь сержанта обычно одолевала усталость и сонливость, — он все думал о негре.
Может быть, тот удрал из сумасшедшего дома? Но этот дом находился так далеко, что уж наверняка какой-нибудь полицейский или патруль обнаружил и арестовал бы негра.
А эти шрамы? Нанесены они ножом? Скотство. Вот уж, наверное, боль дикая, все равно что пытка медленным огнем! Рана за раной до тех пор, пока все лицо не покроют шрамы, черт побери! А если он так и родился?
Стояла еще глубокая ночь, но уже чувствовалось приближение рассвета: появились автомобили, один за другим катили грузовики, спешили забулдыги-полуночники.
Сержант все размышлял: "Стольких на своем веку типов повидал, и почему меня так занимает этот голозадый?" Но тут же пожал плечами: "Простое любопытство, заняты мозги, пока длится обход".
Он скоро обнаружил Сарате, полицейского, служившего вместе с ним еще в Айякучо. Сержант получил от него уже подписанный протокол: одна драка, раненых нет, ничего существенного.
Литума рассказал ему про негра, но на Сарате произвела впечатление лишь история с бутербродами.
Полицейский был заядлым филателистом и несколько кварталов — пока провожал сержанта — рассказывал ему, что этим утром приобрел треугольные марки Абиссинии с изображением львов и змей в красном, синем и зеленом тонах, что марки эти — редкостные и что выменял их на пять аргентинских, которые ничего не стоят.
— Но их можно выдать за дорогие, — прервал его Литума.
Страсть Сарате — в других случаях Литума относился к ней с чувством юмора — сегодня раздражала сержанта, и он обрадовался, когда им пришлось расстаться.

В небе уже проступала синева, из сумрака возникали сероватые, призрачные, перенаселенные дома Кальяо.
Литума ускорил шаг, считая кварталы, оставшиеся до комиссариата. На этот раз он признался себе, что торопливость эта объяснялась не столько усталостью после долгого ночного обхода, сколько желанием еще раз увидеть негра.
"Будто все это — сон, и ты сам не веришь, что эта ящерица существует на самом деле, Литума".
Но негр существовал: он был на месте. Свернувшись в клубок, спал на полу подвала. Жулик-карманник уснул в другом углу, и его лицо все еще сохраняло испуганное выражение.
Все остальные тоже спали: лейтенант Конча уткнулся головой в кипу своих комиксов, Камачо и Аревало прижались друг к другу плечами на скамье у входа.
Литума долго смотрел на негра, на его торчащие кости, спутанные волосы, огромный рот, сиротливый зуб, тысячи покрывавших его шрамов, следил за дрожью, которая пробегала по телу спящего.
И думал: "Откуда же ты взялся, черный?" Наконец он протянул свой отчет лейтенанту, тот открыл покрасневшие глаза.
— Кончается на сегодня эта канитель, сержант, — произнес он сонным голосом. — На день меньше службы, Литума.
"И жизни тоже", — подумал сержант и попрощался, громко щелкнув каблуками. Было шесть утра, он был свободен. Как всегда, завернул на рынок к донье Гуальберте выпить кипящего бульона, съесть пару пирожков с картофелем, фасоли с рисом, молочного киселя.
После этого он отправился в свою комнатушку на улице Колон.
Он не мог заснуть довольно долго, а как только заснул, ему тотчас приснился негр. Кругом змеи и львы, красные, зеленые, синие — в сердце Абиссинии, — негр в цилиндре, высоких сапогах и с хлыстиком укротителя в руках.
Звери танцевали, повинуясь взмахам его палочки, а толпа, разместившаяся на лианах, между стволами и на ветвях деревьев, где весело свистели птицы и кричали обезьяны, бурно аплодировала укротителю.
Но вместо того чтобы кланяться зрителям, негр встал на колени и умоляюще протянул руки, глаза его были полны слез, огромная щель рта открылась, и оттуда вырвались звуки, горькие, яростные, путаные, как головоломка, как никому не понятная музыка.

Литума проснулся часам к трем дня в очень плохом настроении и усталый, хоть и проспал семь часов. "Наверное, его уже увезли в Лиму", — подумал он.
Пока он брызгал, как кот, себе водицей в лицо и одевался, ему представился путь негра: скорее всего черного забрал патруль в девять утра, ему дали тряпье прикрыться, потом отвезли в префектуру.
Здесь на него завели дело и отправили в подвал предварительного заключения, где он сидит сейчас — в темной норе, среди бродяг, жуликов, скандалистов и драчунов, собранных за последние двадцать четыре часа, дрожа от холода, умирая с голоду, ловя вшей.
День стоял серый и влажный, люди двигались в тумане, будто рыбы в мутной воде. Литума, задумавшись, медленно шел обедать, снова к донье Гуальберте: две булки с крестьянским сыром и чашка кофе.
— Странный ты сегодня, Литума, — сказала ему сеньора Гуальберта; старушка хорошо разбиралась в людях. — Денежные затруднения или любовные?
— Я все думаю об одном типе, которого нашел вчера, — ответил сержант, пробуя кофе кончиком языка. — Залез в склад на морском вокзале.
— Что же в этом странного? — спросила донья Гуальберта.
— Он был совсем голый, все тело — в шрамах, грива — как колючие заросли, и не умеет говорит, — объяснил ей Литума. — Откуда может явиться такой человек?
— Из ада, — засмеялась старуха, получая от него деньги.

Литума отправился на площадь Грау встретиться со старшиной Педральбесом. Они познакомились много лет назад, когда сержант был еще простым полицейским, а Педральбес — простым матросом, оба служили в Писко.
Потом их судьбы почти на десять лет разошлись, но два года назад вновь пересеклись. Свободные дни они проводили вместе, и Литума чувствовал себя в семье Педральбеса как дома.
Друзья отправились в Ла Пунту, в клуб старшин и матросов, выпить пива и сыграть на бильярде. Первым делом сержант рассказал старшине историю про негра. Педральбес немедленно нашей ей объяснение:
— Так это же африканский дикарь, который "зайцем" приплыл сюда на корабле. Весь путь прятался, а прибыв в Кальяо, нырнул ночью в воду и незаконно проник на территорию Перу.
Литуме показалось, что засияло солнце: все вокруг стало на свои места.
— Ты прав, это точно, — сказал он, прищелкнув языком и хлопнув в ладоши. — Точно! Он приехал из Африки. Ну, ясно же! А здесь, в Кальяо, его высадили, видимо чтобы не платить ему за работу, а может быть, его в трюме обнаружили и чтобы освободится от него…
— Его не передали властям, так как понимали, что власти не захотят такого принять, — развил свою мысль Педральбес. — Его высадили силой — мол, сам выходи из положения, дикарь.
— Этот голозадый даже не знает, где находится, — сказал Литума. — Если его крики — крики не психа, а дикаря, значит, так орут дикари.
— В общем, такая же история, как если бы ты, братец, сел в самолет, а тебя высадили бы на Марсе, — рассмеялся Педральбес.
— Умные мы, — заметил Литума. — Представили всю жизнь этого зверя.
— Скажи лучше, это я умник, — возразил Педральбес. — Но что же с ним сделают, с негром?
Литума подумал: "Кто его знает?"

Они сыграли шесть партий на бильярде, четыре выиграл сержант, так что за пиво платил Педральбес. Потом направились на улицу Чанчамайо, где в доме с зарешеченными окнами жил Педральбес.
Домитила, его жена, как раз кончила кормить своих троих ребят. Увидев мужчин, она сунула в постель самого маленького, двум другим приказала не высовывать носа за дверь, затем чуть прибрала волосы, взяла мужчин под руки, и они пошли.
В кинотеатре "Портеньо" на авениде Саэнс Пенья они посмотрели итальянский фильм. Литуме и Педральбесу он не понравился, но Домитила сказала, что еще раз сходит на эту картину.
Потом прошлось пешком до улицы Чанчамайо, дети уже заснули, и Домитила подала мужчинам подогретые ольюкитос с куском вяленого мяса.
Литума простился в десять тридцать вечера. Он пришел в четвертый комиссариат к началу дежурства: ровно в одиннадцать часов.

Лейтенант Хаиме Конча не дал Литуме даже отдышаться, отозвал в сторону и одним духом выпалил инструкцию; от его по-спартански коротких фраз у Литумы закружилась голова и зашумело в ушах.
— Начальство знает, что делает, — попытался поднять его настроение лейтенант, похлопывая сержанта по спине. — И имеет на то свои основания, что и следует принять к сведению. Начальство никогда не ошибается, не так ли, Литума?
— Конечно так, — пробормотал сержант.
Яблочко и Сопливый делали вид, что они страшно заняты. Уголком глаза Литума видел, как один вглядывался в квитанции штрафов нарушителей уличного движения, как будто то были фотографии голых девиц, а второй открывал, закрывал и вновь открывал свой письменный стол.
— Можно задать вопрос, мой лейтенант? — произнес Литума.
— Можно, — ответил лейтенант. — Вот только не знаю, смогу ли я на него ответить.
— Почему начальство выбрало именно меня для этой работенки?
— На это я тебе отвечу, — сказал Хаиме Конча. — По двум причинам. Потому, что ты его поймал, и справедливо будет, если шутку закончит тот, кто ее начал. А во-вторых, потому что ты — лучший полицейский всего этого комиссариата, а может быть и всего Кальяо.
— Сколько чести, — буркнул Литума, ничуть не обрадованный этим сообщением.
— Начальство прекрасно знает, что речь идет о трудном поручении, и поэтому доверяет тебе, — продолжил лейтенант. — Следовало бы гордиться, что именно тебя выбрали из сотен полицейских Лимы.
— Ах, вот как! Значит, мне их еще и благодарить! — изумленно покачал головой Литума. Он подумал с минуту и очень тихо добавил: — Это следует сделать немедля, мой лейтенант?
— Скорее скорого! — ответил тот, стараясь казаться молодцом. — Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня.
"Теперь понятно, почему у меня из головы не шла физиономия этого негра", — подумал Литума.
— Хочешь захватить с собой одного из них, чтобы тебе полегче было? — услышал он голос лейтенанта.
Литума, даже не глядя, почувствовал, что Камачо и Аревало застыли, как окаменевшие.
Ледяное молчание воцарилось в помещении комиссариата, пока сержант с нарочитой медлительностью — пусть помучаются — разглядывал обоих полицейских. Яблочко застыл с кипой бумаг в дрожащих руках, Сопливый наклонился над столом.
— Его, — сказал Литума, указывая на Аревало. Он услышал, как Камачо глубоко вздохнул, увидел вспыхнувшую в глазах Яблочка вселенскую ненависть и сразу понял, что тот матерно обложил его.
— Я простужен и как раз хотел просить, мой лейтенант, разрешенья сегодня ночью не выходить на улицу, — промямлил Аревало, скорчив идиотскую мину.
— Хватит тебе, как девке, выкручиваться. Застегивай плащ, — прервал его Литума, проходя мимо и не глядя на полицейского. — Пошли.

Сержант спустился в подвал и открыл дверь. Впервые за этот день он увидел негра. На него надели рваные штаны, которые едва доходили до колен, грудь и спину прикрывал мешок с проделанным для головы отверстием, он был совершенно спокоен и посмотрел Литуме в глаза — без радости и без страха.
Негр сидел на полу и что-то жевал, на руках вместо наручников болталась веревка, достаточно длинная, чтобы узник мог почесаться или поесть.
Сержант сделал ему знак встать, но, по всей видимости, негр не понял. Тогда Литума подошел к нему, взял за руку, и человек покорно встал. Он пошел впереди сержанта с тем же безразличием, с каким встретил его.
Яблочко Аревало уже стоял в плаще, с замотнным вокруг шеи шарфом. Лейтенант Конча даже не повернулся и не посмотрел, как они вышли: он уткнулся лицом в комикс о приключениях Утенка Дональда ("А сам держит журнал вверх ногами", — отметил Литума), Камачо же, напротив, сочувственно им улыбнулся.
На улице сержант пошел по краю тротуара, а вдоль стены — Аревало; негр шел между ними тем же шагом, что и они, пожевывая что-то, ничем не интересуясь.
— Вот уже два часа, как он мусолит этот хлеб, — сказал Аревало. — Сегодня вечером, когда его вернули из Лимы, мы отдали ему все остатки хлеба, они уже в камень превратились. И он все съел. Все смолол, как мельница. Наверное, жутко голоден, а?
"Прежде всего долг, эмоции потом", — думал Литума. Он стал высчитывать: "Сначала пойдем по улице Карлоса Кончи до авениды Контрадмирала Моры, потом спуск по авениде до реки Римак, затем берегом реки до моря". Да, посчитал сержант, три четверти часа туда и обратно, скорее всего — час.
— Это вы во всем виноваты, мой сержант, — ворчал Аревало. — Кто вам велел хватать его? Надо было отпустить этого типа, когда вы поняли, что он не вор. Вот видите, в какую историю всех нас втянули. И главное, ответьте мне: вы тоже считаете, как и наше начальство, что этот тип проник к нам, спрятавшись на судне?
— Именно это и пришло в голову Педральбесу, — сказал Литума. — Возможно, оно и так. Потому что если это не так, то каким образом, черт побери, можно объяснить, что этот разукрашенный тип с его гривой, шрамами, с голым задом и несущий сплошную тарабарщину вдруг в один прекрасный день объявляется в порту Кальяо?! Наверно, он правильно говорит.
— Если бы от меня зависело, я подержал бы его в тюрьме, — снова заговорил Аревало. — Потому что дикарь из Африки не виноват в том, что он — дикарь из Африки, не так ли, мой сержант?
— Вот в силу этого он и не может сидеть в тюрьме, — проворчал Литума. — Ты же слышал лейтенанта: тюрьма для воров, убийц, насильников. За чей счет государство будет содержать в тюрьме это существо?
— Тогда негра следовало бы отправить обратно, в его страну, — огрызнулся Аревало.
— А каким образом, сукин сын, ты узнаешь, где его страна? — повысил голос Литума. — Ты же слышал лейтенанта. Начальство пыталось объясниться с ним на всех языках: и на английском, и на французском, даже на итальянском. Он не говорит ни на одном, он дикарь.
— Значит, вам кажется вполне справедливым, что мы должны ему влепить пулю только за то, что он дикарь? — вновь огрызнулся Аревало.
— Я не говорю тебе, что мне это кажется справедливым, — пробормотал Литума. - Я тебе повторяю приказ лейтенанта, а ему приказало начальство. Не будь идиотом.

Они ступили на авениду Контрадмирала Моры в момент, когда колокола на церкви божьей матери Кармен де ла Легуа пробили полночь, и звон их внушал Литуме страх. Он шел, старательно глядя перед собой, но иногда помимо воли поворачивал голову влево и бросал взгляд на негра.
Он видел его лишь одно мгновение, когда они пересекали освещенный круг под фонарем. Негр был все тот же: сосредоточенно двигая челюстями, шел шаг в шаг с полицейскими, не проявляя ни малейшего страха.
"Единственное, что для него имеет значение, это пища", — подумал Литума. И через минуту: "Приговоренный к смерти не знает, что приговорен". И тут же: "Без сомнения, он — дикарь". В этот момент он услышал голос Яблочка.
— В конце концов, почему начальство не отпустит его куда глаза глядят, пусть устраивается как может, — ворчал полицейский, совершенно пав духом. — Пусть будет еще один бродяга, их и так много в Лиме. Одним больше, одним меньше — какая разница?
— Ты же слышал лейтенанта, — опять возразил Литума. — Полицейские не могут допускать нарушения закона. А если ты бросишь негра на площади, ему ничего иного не останется, как воровать. Или подохнуть как собаке. Так что, если подумать, мы ему даже милость оказываем. Выстрел — секунда. Это лучше, чем умирать от голода, холода, от одиночества и тоски.
Однако Литума чувствовал: голос его звучит не очень убедительно, ему даже казалось, будто он слышит другого человека.
— Как бы то ни было, вот что я хочу сказать вам, мой сержант, — услышал Литума жалобный голос Яблочка. — Вся эта канитель мне не нравится, и плохую услугу вы мне оказали, выбрав на это дело.
— Ты думаешь, мне это нравится? — огрызнулся сержант. — А мне начальство не оказало плохую услугу, назначив исполнителем?
— И мы бросим негра прямо здесь, на песке, чтобы его клевали коршуны! — почти стонал Яблочко.
— Мы оставим тело на свалке, утром его обнаружат мусорщики, они приезжают сюда на грузовиках, отвезут его в морг и подарят медицинскому факультету, чтобы его резали студенты, — разъярился Литума. — Ты же хорошо слышал инструкцию, Аревало, и не заставляй меня повторять десять раз!
— Инструкцию-то я слышал, но никак понять не могу… Как же так? Мы должны спокойно прикончить этого типа? — сказал несколько минут спустя Яблочко. — И вы тоже этого не можете представить, хотя и пытаетесь. По голосу вашему слышу, что вы не согласны с приказом.
— Наш долг — не соглашаться с приказами, а выполнять их, — мрачно ответил сержант. И после паузы добавил совсем тихо: — Ты прав. Я тоже не согласен. Я подчиняюсь потому, что надо подчиняться.

В этот момент асфальт кончился, оборвался тротуар с фонарями, они ступили во мрак и пошли по мягкой земле. Их охватила вязкая, почти густая ночь.
Они шли по свалке, вдоль берега реки Римак, рядом с морем, по полосе земли, очерченной песчаным пляжем, руслом реки и улицей, по которой в шесть утра спускались грузовики с мусором из кварталов Бельявиста, Перла и Кальяо
и где уже в этот час копошилась куча детей, мужчин, стариков и женщин, разгребавших груды отбросов в поисках чего-нибудь съедобного и вступавших в драку с чайками, стервятниками и бродячими собаками из-за остатков съестного, выуженных из грязи.
Они были уже совсем близко от этой отвратительной пустоши, на дороге к Вентанилье, потом свернули к Анкону, где находились фабрики по производству рыбной муки.
— Вот самое подходящее место, — сказал Литума. — Здесь проезжают грузовики мусорщиков.
Море с силой ударяло о берег. Яблочко остановился, и негр остановился тоже. Полицейские зажгли фонарики и в дрожащем свете уставились в лицо, исполосованное шрамами, все так же безмятежно продолжавшее двигать челюстями.
— Самое ужасное, что у него нет соображения; он даже не догадывается, о чем идет речь, — пробормотал Литума. — Другой бы уже все понял, испугался, пытался бы удрать. Меня просто убивает его спокойствие и доверие к нам.
— Знаете, что мне пришло в голову, мой сержант, — Аревало лязгал зубами так, будто замерзал. — Давайте отпустим его. Пускай удирает. Скажем, что мы его застрелили, в общем, придумаем что-нибудь, чтоб объяснить исчезновение трупа…
Литума же, вытащив пистолет, снимал его с предохранителя.
— И ты осмеливаешься предлагать мне неподчинение приказу вышестоящего начальства да еще врать ему? — послышался дрогнувший голос сержанта. Его правая рука приставила дуло пистолета к виску негра.
Но прошло две, три, пять секунд, а он не стрелял. Сделает ли он это? Подчинится ли приказу? Прогремит ли выстрел? Покатится ли по мусорной свалке труп таинственного пришельца?
Или ему будет дарована жизнь и он исчезнет — слепой и дикий — где-то на заброшенных пляжах, а безукоризненный сержант останется на этом месте, среди зловония, плеска волн, растерянный и угнетенный тем, что не выполнил свой долг? Каков будет финал этой трагедии в Кальяо?
К началу данной страницы  
Картинки из квадратов \ Уголок Томаса Манна \ Еще книги \ Тетушка Хулия и писака \